коридоры аврората словно пропитаны непрошенным сочувствием: за каждым дверным проемом аластор ловит на себе взгляды сослуживцев - одни почти сразу отводят глаза, другие же задерживаются слишком долго. все они полны жалости, от которой его тошнит, и муди шагает быстрее, словно пытаясь убежать от этой липкой тени соболезнований.

дверь офиса своей группы он открывает резко, явно прерывая тихие перешептывания: троица подчиненных собралась у стола лонгботтома, выглядела растерянной и явно не имела ни малейшего представления, как себя следует вести сегодня с начальником. но прежде, чем хоть кто-то из них успевает открыть рот, он скрывается в своем кабинете, где снимает мантию, буквально падает в рабочее кресло и устало трет переносицу. в висках стучит. в груди что-то давит. сон, которого не было, морг, запах зелий — всё это липкой пленкой осело на сознании. мужчина наклоняется, открывая нижний ящик стола, и из глубины извлекает приземистую бутылку огневиски и тяжелый граненый бокал: золотистая жидкость, не единожды помогавшая ему оставаться бодрым на долгих ночных дежурствах, плещется в стекле, когда он наполняет бокал почти до краев. первые два глотка уходят легко — обжигающее тепло разливается по гортани, но не достигает груди.

не заливает пустоту.

аластор откидывается на спинку кресла, позволяя взгляду скользнуть через односторонние окна - там, в общем офисе, трое его подчиненных всё еще топчутся у стола фрэнка, будто надеясь, что если простоять достаточно долго, этот день рассосётся сам собой.

но взгляд его цепляется не за них, а за нее.

джилл.

её темные кудри собраны сверху в небрежный хвост.

алланис тоже иногда так делала.

в груди вспыхивает злость: глухая, тяжелая, требующая незамедлительного выхода.

сержант резко встает, опуская с глухим стуком бокал на стол, и выходит в офис, чувствуя, как взгляды подчиненных тут же прилипают к нему, - макартур, ко мне в кабинет. остальные - домой, отсыпаться. в таком состоянии вы еще более бесполезны, чем обычно, - парни переглядываются и бросают обеспокоенные взгляды на коллегу, - я сказал: домой. сейчас же. это приказ, - словно чеканит слова: голос его в одно мгновение становится жестче и громче, не давая возможности ослушаться. лонгботтом с долишем начинают собирать сумки и надевать мантии, - дверь не забудьте за собой закрыть. а тебя, - поворачивается к единственной девушке в комнате, - жду в кабинете, - после этих слов он возвращается на свое рабочее место и садится обратно в кресло, но теперь уже не от усталости, а от напряжения, которое тугими узлами скручивается в груди, не давая дышать.

макарти мнется у порога, всем своим видом буквально являясь олицетворением чувства вины, и у него рассеиваются последние сомнения, что он собирается сделать что-то неправильное, нечестное.

она сама знает, что заслужила сейчас стоят здесь. сама знает, что виновата.

челюсть его сжимается до скрежета: злость на тех неизвестных в странных масках грозилась сейчас перенестись на девчонку, что когда-то много лет назад снимал с дерева. аластор делает глубокий вдох и тянет руку к бокалу, но так и не подносит его к губам - просто сжимает стекло в ладони, чувствуя, как холодные грани будто впивается в кожу, — ты хотел меня видеть. я подам рапорт завтра. и поговорю со скримжером.

муди поднимает бровь - не это он ожидал услышать. впрочем, оно не имело значения. ничего больше, казалось, не имело значения, кроме одного, - отлично, одной проблемой меньше, - в голосе его сталь, - уверен, своим уходом ты спасешь жизни парочке коллег, - ему хочется "на прощание" сделать ей максимально больно, как было сейчас больно ему. для успокоения собственной совести лишь оставалось понять, что именно она сделала, раз так себя винит, - только прежде чем сбежать отсюда, трусливо поджав хвост, потрудись мне объяснить, какого хрена вы делали на марше, хотя я вам дал четкий приказ оставаться в офисе.

— я уволена?

значит, он не так понял - наивно выдал желаемое за действительное. видимо, не было в нем сил никаких, чтобы каждый день проводить с той, кто неразрывно для него был связан с сестрой и ее смертью. с той, кто был к ней причастен. кто был, несомненно, в ней виноват - ведь не может же макарти стоять здесь с сокрушающим чувством вины просто так?

- единственное, чем вы могли помочь, - голос его жесткий, словно хлесткий удар, - это слушаться моего приказа и оставаться здесь, - последние слова уже на рык похожи: боль и злость на весь мир, наконец, прорывают и так плохо укрепленную плотину самообладания, готовясь сносить все на своем пути. аластор резко поднимается из кресла и бокал с виски из его рук летит в стену, разбиваясь в пару футов от головы девушки, -  вы - не подмога. вы - не авроры, - уже, скорее, кричит, наполняя каждое из слов своих горечью и яростью, - ты - так и подавно, ошибка. никчемное недоразумение, - на этих словах он подходит к подчиненной, - все эти фокусы со сменой цвета волос могут восторгать руководство, но точно не меня, - он долгие полминуты вглядывается глаза девушке, прежде чем нанести последний, возможно, смертельный, удар, - тебе здесь не место, макарти. и ты это сама знаешь.

слова её бьют наотмашь: он действительно там не был. нет, конечно, он был там же, в магическом квартале. но не рядом со своей сестрой. если бы он только взял их с собой. тогда бы точно смог защитить и алланис была бы жива. правда эта тяжёлая, как надвигающаяся буря, сидит где-то на подкорке, глухо стучит в сознание. но пока он не может в ней признаться - ни макарти, ни самому себе, ведь осознание это будет слишком саморазрушительным. оно, непременно, придет: накроет лавиной в ночь накануне похорон, запорошит грудь ледяной болью и останется зияющей пропастью в сердце до самой его смерти. но сейчас - пока ещё можно дышать - в нём срабатывает защитная реакция, застилая всё пеленой гнева.

гнева, направленного на джилл.

если бы это ему сказал лонгботтом или скримжер, да хоть сам глава домп, он бы тут же не оставил ни единого живого места на его лице - разбил бы, как бокал о стену. но макарти, хоть и била больно, всё же была девчонкой. а у муди были принципы - даже в таком состоянии он не мог поднять руку на женщину.

жила пульсирует на виске, как туго натянутая струна перед тем, как лопнуть: новая, куда более мощная волна злости бурлит внутри, клокочет, как перегретый котёл, требуя выхода. он не может, не должен позволить ей взять верх. делает глубокий вдох и шаг вперёд, почти вплотную к стажёрке, нависая над ней, будто грозовая туча, готовая разразиться молнией. аластор застывает на мгновение, стиснув кулаки так, что костяшки белеют, и вглядывается в глаза девушки. знает: ещё чуть-чуть — и он сделает что-то, о чём пожалеет, - вон. - его голос звучит глухо, будто сквозь стиснутые зубы, - вон отсюда. чтобы я тебя больше не видел.

аластор дышит тяжело, словно после схватки: гнев его кипит под кожей, но вместо того, чтобы вылиться наружу, он застывает, окаменевает в его взгляде. каждое слово даётся с усилием, как будто пытается выжать из себя последнюю каплю терпения, а оно исчезает, словно песок сквозь пальцы. он хочет кричать, ломать, рвать, но это будет означать, что он сдался. что он потерял контроль. и этого он не может себе позволить - не сейчас.

- иди. - почти выплевывает это слово, будто оно горчит на языке, но джилл всё ещё стоит, всё ещё смотрит, не давая ему возможности сбежать в спасительное одиночество. не понимает. или понимает слишком хорошо.

он делает ещё один шаг вперёд, вытесняя её из комнаты своим присутствием, - вон, макарти. пока я не сделал того, о чём пожалею, - короткий взмах волшебной палочки и дверь позади девушки распахивается, громко ударяясь о стену, - УБИРАЙСЯ.

гром, наконец, гремит.