аластор уже не помнит, когда в последний раз спал нормально: две с половиной недели - слишком мало, чтобы справиться с потерей, но вполне достаточно, чтобы привыкнуть к бессоннице. она пришла незаметно, лишь чуть слышно постучавшись чередой кошмаров, в каждом из которых все новое и новое заклинание летело в аланис, а он просто стоят и смотрел, не имея возможности ничего сделать и хоть как-то этому помешать. на второй неделе сны ушли вовсе и бессонница прочно обосновалась в его жизни, не давая ни покоя, ни передышки. даже когда он пытался закрыть глаза, тишина ночи превращалась в фон для мучающих его призраков.

аластор не знает, что хуже: видеть этот чертов сон снова и снова или ощущать пустоту, когда тот вовсе не приходит. так что он почти не спит: встает затемно, пьет горький, остывший ещё до первого глотка чай, щедро сдобренный огневиски, бесцельно перебирает бумаги на столе, и ждет пока в окне на восток забрезжит слабый, серый свет, знаменующий начало нового дня - такого же, как предыдущий, и, скорее всего, как все последующие. в ночные часы время растягивается, течет густо, вязко, как патока, и оставляет на коже липкое ощущение бессмысленности. но в пять утра начинались тренировки: в пять утра можно было занять руки, забить мысли непутевой макарти, наблюдать, как та мечется по залу, злая, сонная, но упрямо сжимающая палочку в пальцах. в пять утра можно было сосредоточиться на чужих ошибках, а не на своих.

аластор любит порядок. не в том смысле, что у него на рабочем столе всегда все лежит ровно (это, как раз было далеко от истины), но в том, что у всего должен быть смысл, причина, следствие. тренировки с джилл для него были именно этим - контролируемым процессом, в котором он знал, что делать.

макарти же, как и ожидалось, была хаосом: врывается в зал на последней секунде, с глазами, запавшими от недосыпа, с заломами от подушки на щеке и растрепанными волосами, которые на бегу пытается собрать в хвост. и всё равно - стоит перед ним, выставив палец, будто заранее предупреждая, чтобы он не начинал.

- я не опоздала.

он переводит взгляд с часов на кадета и скользит оценивающим взором - не опоздала. жаль. ведь он уже приготовил для нее пару едких замечаний, но, кажется, они все еще пригодятся, - не опоздала, - задумчиво протягивает он, - но выглядишь так, будто тебя аппарировали прямиком из могилы.

— могу изобразить лицо человека, которого не поднимают вторую неделю в четыре утра.

муди криво усмехается, но в этой усмешке нет ни грамма веселья, - давай, макартур, изобрази, — бросает он, наклоняя голову чуть вбок, словно действительно ждет представления, - может, заодно покажешь лицо человека, который не ноет на тренировках? или это уже выше твоих талантов? - смотрит на нее долгим, тяжелым взглядом, каким обычно смотрят на глупых, но упорных кадетов, которых хочется одновременно и похвалить, и заавадить за излишнюю дерзость.

- вампир? - аластор хмыкает, качает головой, будто всерьез обдумывает ее предположение, он не спешит ее поправлять, явно забавляясь: будь джилл внимательнее, она бы заметила искру в его взгляде, которая вспыхивает на мгновение и гаснет так же быстро, как и появилась. он действительно чертовски устал, но усталость - не повод ослаблять хватку, - нет, макартур, я не вампир, - наконец говорит он, и голос у него почти ленивый, но во взгляде все та же колючая насмешка, - я дементор, - тянет он, смакуя слово, как глоток огневиски, - питаюсь страданиями нерадивых кадетов и их жалкими попытками поспать хотя бы шесть часов за ночь.

мужчина скрещивает руки на груди и снова оглядывает подопечную - скорее из привычки, чем из необходимости. она, конечно, готова. как и вчера. как и позавчера. только с каждым разом упрямства в ней становится все больше, а усталости - все меньше. даже если сама макарти этого пока не видит.

- но раз ты уже готова, — он делает паузу, многозначительно глядя на ее все еще спутанные волосы и синяки под глазами, - проверим, правда ли это, - достает палочку и кивает на центр зала, - начнем с простого: надевай броню, бери палочку и попробуй продержаться на ногах дольше пяти минут.

аластор смотрит на нее сверху вниз, скрестив руки на груди, и усмехается так, что даже не нужно видеть его глаз, чтобы понять - он уже решает, как именно заставить ее пожалеть о своих словах, - спорим, макартур, - лениво бросает, даже не скрывая самодовольной усмешки, - что я сделаю и больше, пока ты тут изображаешь умирающего гриндилоу? - он делает шаг ближе, глядя на нее сверху вниз, как на особенно упорное, но все ещё жалкое создание.

- и нет, макартур, не я придумал этот норматив, - спокойно отзывается муди, делая круг вокруг нее, будто выжидая момент, когда она совсем выдохнется, - я просто взял самый худший из тех, что были в мое время в академии, - он останавливается за ее спиной, склонившись чуть ближе, чтобы голос звучал прямо у уха, - и сделал его еще хуже. потому что в реальном бою у тебя не будет роскоши согнуться пополам и хватать воздух, как выброшенная на берег рыбешка, - чуть наклоняет вбок голову, будто раздумывая, стоит ли дать ей передышку или добить окончательно, - давай так, макартур: если я сделаю больше, ты не только перестанешь жаловаться, но и согласишься, что этот норматив нужен в аврорате, - в его голосе звучит веселая жестокость, - если не сделаю - можешь вычеркнуть его из нашей программы.

он не ждет ответа, а просто отходит на шаг, резко опускается в упор лежа и начинает: ровные движения, идеальная техника. ни одного лишнего выдоха. как будто это вовсе не требует усилий. на тридцатом повторении аластор краем глаза смотрит на джилл и говорит совершенно ровным голосом, - а теперь скажи мне, макартур, - он завершает последнее движение и легко поднимается на ноги, - ты ещё спорить собираешься? или, все-таки, продолжим тренировку?

- спорить, макартур? - в голосе аластора сухая насмешка, но во взгляде проблеск чего-то опасно-близкого к азарту. он отряхивает ладони и чуть откидывает назад голову, будто размышляя, стоит ли ему вообще на это тратить время, - ты правда хочешь узнать, кто больше? - делает паузу, хищно улыбаясь, от чего его взгляд становится еще более пристальным, будто прикидывает, сколько у нее еще осталось сил.

а потом наклоняется ближе, едва заметно склонив голову, - ладно, макартур. раз уж тебе так нравится испытывать свою удачу… давай, предлагай ставки. только не жалей, когда проиграешь с разгромом. я сегодня милосерден, так что готов тебе даже дать фору в десять подходов.

аластор хмыкает, будто раздумывая над ее ставкой, но искра азарта в глазах выдает его раньше, чем он успевает сделать вид, что ему плевать. он медленно скрещивает руки на груди, лениво откидывая голову назад, словно тщательно взвешивает условия, - в семь? - чуть щурится, пристально глядя на нее, затем медленно кивает, - ладно, макартур, пусть будет так. если выиграешь - будем начинать в семь.

он выдерживает паузу, давая ей прочувствовать иллюзию контроля, прежде чем с усмешкой добавляет, - но если выигрываю я, ты на неделю становишься моим личным... - пытается выбрать наиболее подходящее слово: "рабом"? "девчонкой на побегушках"? в итоге останавливается на более официальным, - ...ассистентом. все мои поручения в офисе будут твоей святой обязанностью: бумаги, отчеты, даже кофе - если я скажу, что мне нужен кофе, ты принесешь его, не закатывая глаза, - он усмехается шире, наклоняется чуть ближе и почти заговорщически добавляет, - если вдруг тебе это кажется унизительным, то можешь попробовать выиграть, - протягивает руку, - договорились? - добавляет он, чуть приподнимая бровь, словно давая джилл последний шанс передумать.

— и чем это будет отличаться от сейчас?
- ооо, поверь, - аластор усмехается, покачивая головой, и медленно стряхивает невидимые пылинки с рукавов, словно предстоящий спор его даже не беспокоит, - ты точно почувствуешь разницу. — он делает шаг ближе, чуть наклоняя голову, будто оценивая наглую девчонку на прочность, а затем лениво растягивает губы в ухмылке, - ты так уверена, что после сегодняшнего тебе ещё захочется со мной спорить? - в глазах его пляшут недобрые огоньки: смесь азарта, насмешки и явного предвкушения.

когда макарти, наконец, все же, кивает и протягивает руку, он ухмыляется шире и чуть сжимает ладонь, будто запечатывая условия пари, - давай так: неделя в роли ассистента, если вступишь, когда я сделаю пятнадцать, две недели - если вступишь, когда сделаю тридцать, - он без лишних слов опускается на пол, принимает упор лежа. движения точные, привычные, словно для него это вовсе не испытание, а все еще легкая разминка.

- сделай мудрый выбор, макартур, - бросает через плечо и начинает считать.

он почти не сомневался, что макарти выберет более безопасный вариант: предпочтет разумную фору в пятнадцать повторений, чем будет рисковать лишней неделей своего и без того не слишком легкого существования в аврорате. но она, похоже, решила идти в ва-банк, и когда, наконец, опустилась рядом, аластор почувствовал странную смесь раздражения и уважения: недооценила его? или, что куда хуже, это он переоценил себя?

форма, которую он поддерживал годами, оказалась сегодня по факту не такой уж безупречной после недель бессонных ночей и количества огневиски, явно превышающего рекомендуемую дозу для любого здравомыслящего человека. к моменту, когда джилл, наконец, заняла место рядом, он уже ощущал неприятную тяжесть в правом боку. глубокая, навязчивая, едва заметная — но она была.

неужели сам аластор муди сегодня опозорится и проиграет спор какой-то стажерке?

— не боишься, что недооценил меня?

он коротко усмехается, бросая на нее быстрый взгляд из-под нахмуренных бровей. в голосе макарти звучит чистый азарт, тот самый, который отличает безрассудных упрямцев от просто дерзких новичков, - не говори много, дыхание собьешь, — бросает он, вторя ее же словам, и сам тут же следует этому совету: замолкает, фокусируясь на технике. в конце концов, даже у самого трудного упражнения есть свой секрет, и он банален до безобразия: правильное дыхание, четкий ритм, контроль за каждым движением.

аластор выравнивает плечи, сдерживая нарастающее жжение в мышцах, и вновь опускается вниз.

он не проиграет этот спор.

аластор уже почти жалеет, что переоценил себя, что предложил такую фору, что вовсе ввязался в этот спор. недели далеко не самого правильного образа жизни давали о себе знать, и помирать он начинает чуть ли не одновременно с макарти - оставалась единственная надежда, что ему повезет и девчонка просто выдохнется раньше. он со свистом выдыхает воздух, когда что-то стреляет в колене - отголосок старой травмы - и продолжает уже более осторожно, менее рьяно. благо, джилл уже явно устала, так что в количестве они не отставали.

ровно дышать. чисто механически делать одно движение за другим. ни на что не обращать внимание.

этот рецепт помогал ему не единожды в любых упражнениях, словно вводя в транс, где единственное важным было следовать инструкции. аластор даже не считает - цифры в их споре не имели никакого значения: сделай он хоть сотню раз, если джилл сделает сто один, это будет не важно. потому лишние силы на подсчет он не тратит, ожидая лишь сигнала, как слева от него макарти перестанет подпрыгивать и отжиматься в такт.

— все. я больше не могу. просто чтобы ты знал, я готовлю отвратительный кофе и отлично отправляю людей поискать в архиве.

для достоверности он делает еще одно упражнение и поднимается на ноги, пытаясь всеми силами показать, что вовсе не так сильно устал и сам бы не свалился после пяти подходов. делает несколько глубоких вдохов и выдохов, пытаясь восстановить дыхание, чтобы голос его не звучал таким же еле живым, как у джилл, и только тогда произносит, - как хорошо, что мне все равно на его вкус, - ведь если щедро сдобрить любой кофе огневиски, это уже неважно, - последнее думает про себя, - особенно в пять утра на наших тренировках, - он расправляет плечи, уверенно смотрит на часы, затем делает круг вокруг все еще валяющейся на полу стажерки, почти не обращая внимания на ее состояние, - приходи в себя и поднимайся, макартур. у нас еще час тренировки.

муди старательно выравнивает дыхание, словно вовсе не изнемогает и не мечтает рухнуть на пол рядом или хотя бы опереться руками о колени. он делает несколько неторопливых шагов, выдерживая паузу, прежде чем, с легкой насмешкой в голосе, бросает, - ты права, макартур, я не человек, - замирает на мгновение, будто давая вес своим словам, а затем лениво ухмыляется, - я аврор. и если ты до сих пор не заметила, мы тут пытаемся слепить из тебя кого-то, хоть отдаленно на него похожего.

его смех сухой, короткий, почти довольный. он кидает на джилл оценивающий взгляд, прищуривается, словно размышляет, стоит ли ей давать поблажку, но затем делает шаг назад и, наконец, произносит, -  хорошо, у тебя пять минут на отдых. и вся жизнь на размышления о том, что лучше со мной больше не спорить.

10.07.1969
аластор вваливается в кабинет своей группы, окидывая подчиненных тяжелым взглядом, словно проверяя, не устроили ли они здесь цирк за время его отсутствия. долиш, как всегда, корпит над бумагами с выражением мученика, принявшего добровольный обет страдания в бюрократическом аду, будто от аккуратности его почерка зависит судьба всего отдела. фрэнк, напротив, кажется, успешно уклоняется от любой осмысленной работы: крутит в пальцах палочку, отчего в воздухе вспыхивают случайные искры, и вполголоса обсуждает что-то с джилл.

сержант хмурится и проходит полпути к своему кабинету, но останавливается, почувствовав, как у него внутри предательски завибрировало желание кого-нибудь убить или хотя бы слегка покалечить, - лонгботтом, - голос его звучит лениво, но в нем уже скользит явный намек на приближающийся шторм, - если я ещё раз увижу, как ты так машешь палочкой, то следующим протоколом, который заполнит долиш, будет отчет о несчастном случае. твоем, - он поднимает брови, наблюдая, как фрэнк торопливо убирает палочку, - и я жду свой кофе, макартур.

после разговора со скримджером ему срочно требовалось три вещи: огневиски, черный, как его душа, кофе и кто-нибудь, на кого можно было бы спустить остатки злости. к счастью для него и к несчастью для макарти, последний пункт он уже нашел.

аластор даже не сразу отрывает взгляд от кипы бумаг перед ним, когда дверь приоткрывается, и в кабинет заглядывает джилл. по ее лицу видно: пришла со своей важнейшей ежедневной миссией и рассчитывает отделаться малой кровью, - я принесла кофе, — докладывает она почти официально, осторожно ставя кружку на стол и тут же разворачиваясь, словно собирается аппарировать куда подальше прямо из его кабинета.

- стой, - голос аврора звучит низко, ровно, но с той самой ноткой, которая заставляет инстинкты подсказывать, что разворачиваться и уходить сейчас - не лучшая идея. он приподнимает бровь, глядя на гигантскую кружку перед собой так, будто макарти только что вручила ему напиток в отрезанной голове какого-нибудь особо мерзкого гоблина, - макартур, я что, похож на человека, который пьет кофе из ведра?

брови его от ее наглости медленно взлетают вверх, выдавая смесь недоумения и едва сдержанного возмущения. аластор несколько раз выразительно моргает, словно пытаясь убедиться, что не ослышался, что эти слова и впрямь вырвались из уст джилл, а не явились злой галлюцинацией от недостатка сна и передозировки бумажной волокиты.

- макартур, - голос его звучит медленно, растягивая каждую букву, а в интонации угадывается одновременно и предостережение, и откровенная угроза, - ты, кажется, забываешься.

а ему, кажется, пора напомнить своим подчиненным о значении слова "субординация".

аластор сам не до конца понимает, почему внутри него все так кипит: да, скримджер, конечно, вывел его из себя четверть часа назад своим невозмутимым «новых подвижек по делу нет», но тут было что-то еще. что-то глубже. может, хронический недосып, который он все еще игнорировал до последнего? или критический недостаток огневиски в крови, превращающий его терпение в хрупкую конструкцию, готовую рухнуть от любого неловкого движения? а, может быть, эта огромная гора незаполненных отчетов на столе, нависающая над ним, как дамоклов меч?

он хмурится, смеряя кадета тяжелым взглядом из-под бровей, как грозовая туча перед бурей, - да, уж будь так добра, макартур, - голос сухой, словно лист пергамента, что вот-вот осыплется от времени, - и не забудь прихватить с собой это корыто. - короткий кивок в сторону злополучной кружки.

прежде чем девушка успевает выполнить его приказ, он лениво откидывается на спинку кресла и с нажимом, будто продавливая каждый слог сквозь раздражение, почему-то спрашивает, - но раз уж ты здесь, просвети меня, что было настолько остроумным и важным, что лонгботтом чуть себе брови не спалил?

если фрэнк всерьез решил, что в его должностные обязанности входит устраивать магические фейерверки в офисе, аластор был готов лично объяснить ему, что у каждого в этой жизни есть свои таланты. и его собственный - находить на задницы бездельников самую скучную, монотонную и изматывающую работу, какая только существовала в аврорате. сыну главы домп ему отчего-то тоже до ужаса хотелось сейчас прописать хорошего пинка и один только долиш, на удивление, не бесил своей чрезмерной усердностью.

он смотрит на нее с таким видом, будто перед ним только что кто-то очень нагло и очень бездарно попытался соврать. долгая пауза, слишком долгий взгляд - ленивый, оценивающий, насквозь читающий ее попытку уйти от ответа.

- ага, конечно, - фыркает он, наконец, откидываясь на спинку кресла. никаких вопросов, никаких разборов полетов, но тон его говорит сам за себя - разумеется, он ей не верит. лишь коротко кивает в сторону кружки и наклоняется к бумагам, явно давая понять, что разговор на этом окончен.

муди даже не смотрит на вернувшуюся джилл: сразу берет новую кружку, подносит к губам, делает глоток, замирает и только тогда медленно отрывает взгляд от отчета, который нужно было сдать еще на прошлой неделе, и переводит его на макарти с тем самым выражением лица, от которого у его подчиненных обычно пробегает холодок по спине.

— макартур... - не то разочарованно, не то раздраженно качает головой, - значит, по твоему мнению, я не только похож на человека, который пьет кофе из ведра, но и на того, кто предпочитает остывшие помои? - голос его звучит так, будто он только что попробовал самую отвратительную вещь в своей жизни, и теперь перед ним стоит главный виновник этого происшествия. мужчина медленно ставит кружку обратно на стол, словно боится, что она испачкает поверхность одним своим существованием, затем сцепляет пальцы в замок и склоняет голову, внимательно изучая кадета с прищуром, что, как правило, предвещает плохие новости для того, на кого он направлен, - попробуй ещё раз. надеюсь, хотя бы, к пенсии я, все-таки, получу нормальный кофе?