кабинет всегда был его союзником - небольшая, почти аскетичная коробка пространства, где мысли не растекаются, а выстраиваются в строй. здесь тишина не успокаивает - она давит, как ладонь на затылок, не позволяя лишнему подняться выше шеи и расползлись, словно плесень, по черепной коробке. за плотно задернутыми жалюзи с утра висит что-то серое и вязкое; облака ли это или его собственное настроение, распластанное по стеклу, - разницы немного. лампа режет полумрак желтым, усталым кругом света, и аластор сидит в нем практически неподвижно уже третий час, словно застрявшая в янтаре муха.

рапорт перед глазами скучен в худшем смысле этого слова: констебль эймос финч, семь лет в аврорате без единого дисциплинарного взыскания, и вот, пожалуйста - "недопустимое применение силы при задержании подозреваемого. превышение полномочий. нарушение устава, параграф 142". муди вписывает сухие формулировки ровным почерком, ни разу не запнувшись - он этот дракклов устав знает не хуже долиша, и именно поэтому точно понимает, где его обходить можно, а где нет. финч был неплохим бойцом, просто силу не рассчитал. "бывает", - сказало бы большинство. сержант смотрит на строчку про чрезмерное применение силы и не испытывает ничего, кроме желания поскорее дописать и убрать эту проклятую бумагу с глаз долой.

он не думает о джилл маккарти.
за последние пять дней он сказал себе это уже достаточное количество раз, чтобы почти в это поверить.

аккуратный стук в дверь выдергивает его из строчки на полуслове, - входите, - бросает аврор, головы не поднимая и пера от пергамента не отрывая. петли двери скрипят и шаги, знакомые, чуть неровные, холодом обдают позвоночник прежде, чем он успевает осознать почему - тело знает раньше головы. всегда так. дописывает слово - "...недопустимое..." - и только тогда смотрит на нежданного гостя.

макарти.

на долю секунды внутри него что-то замирает, сжимается и тут же прячется глубже, под кость, под броню, что выстраивалась годами. взгляд скользит по ней быстро, бесстрастно, почти незаметно - ищет подтверждение обещаниям колдомедиков. ищет и находит: стоит прямо, идет нормально, ссадина на щеке почти зажила. живая. в порядке. не солгали. он прячет взгляд обратно в бумаги прежде, чем она до стола дойти успевает - так быстро, словно от слепящего полуденного солнца. челюсть сама собой до скрежета сжимается - не то от раздражения на нее, не то от злости на себя, не то от чего-то третьего, чему он немедленно на горло наступает и наглухо запирает на засов. перо снова касается пергамента.

- я, кажется, ясно выразился в мунго, макартур, - произносит ровно и строго, от рапорта не отрываясь, - у тебя каникулы.

где-то под ребрами что-то дергается тихо, больно и совершенно некстати, а слишком медленный вдох выдает ему самому, что тишина в кабинете больше не союзник, а противник, которого приходится удерживать усилием воли.

аластор на секунду замирает над рапортом, будто в отчете финча вдруг обнаружилось что-то невероятно важное, хотя на деле лишь пытается выиграть время - подбирает слова так, чтобы в них осталась только сухая безразличная правда, а не то, что творится под ребрами.

- никаких шуток, макартур. - перо в пальцах чуть скрипит по пергаменту сильнее нужного, и на самом углу буквы «т» остается клякса - мелочь, которую он тут же осознает с раздражением, чужеродным среди этой напускной невозмутимости, - тебя оставили на второй год третьего курса академии, а значит, до сентября ты - кадет на каникулах, а не сотрудник отдела и даже не стажер, - голос звучит ровно, почти скучающе, будто он зачитывает ей должностную инструкцию, а не факт ее собственной, все еще саднящей неудачи, - пропуск просрочен не по ошибке - действующего у тебя быть и не должно.

он взгляда так и не поднимает, продолжая изучать отчет, и делает вид, что это исчерпывающий ответ, что дальше здесь и обсуждать нечего - просто административная реальность, к которой он, разумеется, не имеет никакого личного отношения, хотя прекрасно помнит собственный голос в кабинете скримджера, помнит, как настаивал на этом решении сам, вопреки желанию начальника выпустить ее в ряды авроров сразу же, ведь аврорату нельзя терять метаморфа. воспоминание неприятно колет где-то в районе грудины, и он загоняет его так же глубоко, как все остальное.

- так что при всем уважении к твоему чувству юмора, - добавляет суше, - тебе сюда нет допуска. вне зависимости от того, что там "придумали со скримджером", - имя начальника произносит с легким, почти незаметным нажимом, будто напоминая не столько ей, сколько себе, что решение это не только его, что оно продиктовано протоколом, что так правильно.

перо в его пальцах чуть подрагивает, когда он возвращается к рапорту - не от волнения, конечно же, а лишь от того, что чернила на кончике загустели. муди думает о том, что нужно попросить заменить пузырек на свежий и старательно не смотрит, как она стоит там, у порога, старательно не считает секунды, за которые она могла бы уйти, но почему-то не уходит.